И мы, люди, желающие уничтожения войны, не находим ничего более целесообразного для этого уничтожения, как то, чтобы предлагать, кому же? правительствам, суще..
Бывало в простоте, в безмолвии вы жили, А нынче стали знать мазурку и кадрили. Ну, право, тяжкий грех, оставьте этот вздор; Смотрите, вот на вас составлен у:х собор...
Они приободряются, пожимая руки. Каждый новый поцелуй - трофей. Они тешат себя иллюзией собственной ..
Бисэй стоял под мостом и ждал ее. Наверху, над ним, за высокими каменными перилами, наполовину обвитыми плющом, по временам мелькали полы белых одежд проходивших по мосту прохожих, освещенные ярким заходящим солнцем и чуть-чуть колыхающиеся на ветру... А она все не шла. Бисэй с легким нетерпением подошел к самой воде и стал смотреть на спокойную реку, по которой не двигалась ни одна лодка. Вдоль реки сплошной стеной рос зеленый тростник, а над тростником кое-где круглились густые купы ив. И хотя река была широкая, поверхность воды, стиснутая тростниками, казалась узкой. Лента чистой воды, золотя отражение единственного перламутрового облачка, тихо вилась среди тростников... А она все не шла. Бисэй отошел от воды и, шагая взад и вперед по неширокой отмели, стал прислушиваться к медленно наполнявшейся сумраком тишине. На мосту движение уже затихло. Ни звука шагов, ни стука копыт, ни дребезжанья тележек - оттуда не слышалось ничего. Шелест ветра, шорох тростника, плеск воды... потом где-то пронзительно закричала цапля. Бисэй остановился: видимо, начался прилив, вода, набегающая на илистую отмель, сверкала ближе, чем раньше... А она все не шла. Сердито нахмурившись, Бисэй стал быстрыми шагами ходить по полутемной отмели под мостом. Тем временем вода потихоньку, шаг за шагом затопляла отмель. И его кожи коснулась прохлада тины и свежесть воды. Он поднял глаза - на мосту яркий блеск заходящего солнца уже потух, и на бледно-зеленоватом закатном небе чернел четко вырезанный силуэт каменных перил... А она все не шла. Бисэй наконец остановился. Вода, уже лизнув его ноги, сверкая блеском холодней, чем блеск стали, медленно разливалась под мостом. Несомненно, не прошло и часа, как безжалостный прилив зальет ему и колени, и живот, и грудь. Нет, вода уже выше и выше, и вот уже его колени скрылись под волнами реки... А она все не шла. Бисэй с последней искрой надежды снова и снова устремлял взор к небу, на мост. Над водой, заливавшей его по грудь, давно уже сгустилась вечерняя синева, и сквозь призрачный туман доносился печальный шелест листвы ив и густого тростника. И вдруг, задев Бисэя за нос, сверкнула белым брюшком выскочившая из воды рыбка и промелькнула над его головой. Высоко в небе зажглись пока еще редкие звезды. И даже силуэт обвитых плющом перил растаял в быстро надвигавшейся темноте... А она все не шла. В полночь, когда лунный свет заливал тростник и ивы вдоль реки, вода и ветерок, тихонько перешептываясь, бережно понесли тело Бисэя из-под моста в море. Но дух Бисэя устремился к сердцу неба, к печальному лунному свету, может быть потому, что он был влюблен. Тайно покинув тело, он плавно поднялся в бледно светлеющее небо, совсем так же, как бесшумно поднимается от реки запах тины, свежесть воды... А потом, через много тысяч лет, этому духу, претерпевшему бесчисленные превращения, вновь была доверена человеческая жизнь. Это и есть дух, который живет во мне, вот в таком, какой я есть. Поэтому, пусть я родился в наше время, все же я не способен ни к чему путному: и днем и ночью я живу в мечтах и только жду, что придет что-то удивительное. Совсем так, как Бисэй в сумерках под мостом ждал возлюбленную, которая никогда не придет.
... Другой рукой
расстегните мне воротник, ремень, развяжите ботинки и откройте ширинку,
чтобы ослабить давление на мой пах. Во время моих приступов часто возникают
эрекции. Это естественная вещь. (Если я наложу в штаны, вымойте меня горячей
водой с мылом и дайте смену белья).
Будьте осторожны: когда я оклемаюсь, я иногда набрасываюсь на людей, а
могу и в горло вцепиться, как зверь. Бог вознаградит вас за доброе дело.
Ваш покорный слуга, Джерри Эллисор".
Без долгих раздумий мужик бросает деньги на стол и пытается смыться. Но
слишком поздно. С глухим гортанным криком мальчишка бросается ему наперерез,
валится на пол и оборачивается вокруг его ног, точно питон. Внезапная вонь
мочи и экскрементов - Джерри наложил в штаны. Потрясенный мужик замечает в
дверях полицейского и умоляет о помощи.
- Что ты тут делаешь с ребенком, грязный извращенец?!
Дубинка бьет его по башке. Через пять часов, после звонка адвоката
вашингтонскому кузену из ЦРУ его, дрожащего, едва живого, выпускают из
тюрьмы.
Во время припадка Джерри иногда выкрикивает пророчества, которые почти
всегда сбываются. В Черный Понедельник он ворвался на биржу, глаза горят,
волосы дыбом, сорвал с себя одежду и застыл голый перед окаменевшими
финансистами, тело багровое и воняет, как сотня хорьков. Упал, катался по
полу, скаля жуткие желтые зубы и извергая сперму.
- Продавайте! Продавайте! Продавайте! Это был худший кризис с 1929
года, - утверждали ошеломленные брокеры и перекупщики.
- В его голосе звенели деньги. Такому веришь.
СЛОВО О ДЖО-МЕРТВЕЦЕ
Доктор Фишер внимательно изучил статью, понятливо ухмыльнулся.
- Двойное убийство... револьвер 32 калибра...
