Я куплю тебе лубков, Дам гороху и бобов". Тут Иван с печи слезает, Малахай свой надевает..
Пора, однако, обратиться к делу: я почти признался выше, что иногда и мне, несмотря на упомянутое золотое правило, бывало скучно...
Иных господа и свои братья, дворовые, стали с горячим любопытством, хоть и ласково, допрашивать: "Где были, у кого служили, чем кормились в это время, что делали?..
Пройдя деревню, колонна рассыпалась. Солдаты в полном снаряжении стали карабкаться по тропинкам и ползком медленно приближались к позициям противника. Разумеется, вместе с другими ползком продвигался вперед и ефрейтор Эги. "За козырянье тебе в солдатской лавочке водки небось не дадут" - эти слова рядового Хорио не шли у него из головы. Однако по натуре неразговорчивый, он держал свои мысли при себе. Но с тем большей силой эти слова раздражали его и в то же время вызывали боль, точно бередили старую рану. Продвигаясь ползком, как зверь, по подмерзшей тропинке, он думал о войне, думал о смерти. Однако в этих мыслях не было ни луча света. Даже если смерть [ради императора]... все равно она проклятое чудовище. Война... он почти не считал войну преступлением. Преступление, поскольку источник его, в отличие от войны, в страстях отдельных личностей, в известной мере можно [понять]. Но [война - служба императору], и больше ничего. А он - да не только он, две с лишним тысячи человек из разных дивизий, сведенные в отряд "Белые нашивки", волей-неволей должны умереть на этой великой [службе]. - Пришли! Пришли! Ты из какого полка? Ефрейтор Эги огляделся по сторонам. Отряд добрался до сборного пункта у подножия Суншушань. Здесь уже толпились солдаты из разных дивизий в мундирах цвета хаки, украшенных старомодными нашивками. Его окликнул один из них - тот, что сидел на камне под бледным солнцем и выдавливал угорь на щеке. - М-ского полка. - Тепленькое местечко! Ефрейтор Эги не ответил на шутку, лицо его было мрачно. Несколько часов спустя над позициями пехоты со страшным ревом проносились снаряды - и свои и вражеские. На склоне горы Суншушань, высившейся прямо перед глазами, наша морская артиллерия из Ляцзятунь тоже взрывала тучи желтой пыли. Каждый раз, когда вздымалась такая туча пыли, в воздухе сверкала лиловая вспышка, и при дневном свете это было особенно страшно. Однако, выжидая удобный момент, двухтысячный отряд "Белые нашивки" не терял обычной бодрости. В самом деле, чтобы не быть раздавленными страхом, им только и оставалось держаться как можно веселей. - Чертовски палят! Рядовой Хорио взглянул на небо. В эту секунду протяжный вой вновь разодрал воздух прямо над его головой. Хорио невольно втянул голову в плечи и обратился к рядовому Тагути, который прикрыл нос платком, чтобы защититься от тучи пыли и песку. - Это двадцативосьмисантиметровый. Рядовой Тагути изобразил улыбку. И тихонько, чтобы не заметил Хорио, спрятал платок в карман. Это был вышитый по краям платочек, подаренный ему приятельницей-гейшей, когда он уезжал на фронт. - У него другой звук, у двадцативосьмисантиметрового, - сказал Тагути и вдруг растерянно выпрямился.
