Долго ли до беды? Ищи! - Этакую квартиру менять! - сказал Авдей, - и сарай, и ледничек особый... - Вот еще! зачем нам ледничек! Мы дома не стряпаем, впрок ничего не запасаем...
Меня занимают страсть и тоска, а память чувств - это вам не ракетная техника или там валовой национальный продукт. Итак, перед нами покойный Гарри Фонштейн и его покойная жена Сорелла...
Только в 1829 г. вышло полное издание "Илиады" размером подлинника. Перевод был горячо приветствуем нашими лучшими писателями, в особенности Пушкиным...
«Лошадиные ноги», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Носовой платок», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Слова пигмея», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Табак и дьявол», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Наши услуги: отдых в подмосковье для Вас. Круглый год санатории Московской области – это то, что требуется утомившемуся горожанину. Отдых в Подмосковье быстро восстановит силы после рабочей недели людям, ограниченным во времени. www.podmoskovie.net
Как это всегда бывает в случае с писателем, известным нам в переводе, наше отношение к Акутагаве с самого начала искажено, и встреча с подлинником доставила бы нам лишь одно неудовольствие. Здесь, конечно, не только проблема языка. Сама подмена автора, то есть переводчик, вставший между нами и художником, отбирает у нас долю нашего читательского вдохновения, поскольку в уравнении искусства обе части – создатель и потребитель – должны быть равноценны, - по крайней мере, в момент взаимодействия. Иначе говоря, это значит, что мысль, высказанная по-японски, упрощена (и извращена) до понимания ее по-русски. Столкновение литературы и географии, ввиду старшинства последней, происходит не в пользу литературы. Каков бы ни был перевод, в русском языке Акутагава неотвратимо терпит бедствие. Примечательно, что именно таким образом трагедия, пережитая японцем, переводится на язык русского сострадания.
Акутагава Рюноскэ обладал тем, что называется «несчастной судьбой». Так как его дар входил в совокупность под этим заглавием, а не возвышался над нею, говорить об отраженном в его сочинениях несчастии было бы шарлатанством. Меньшее не отражает большее. Но горе, ощутимое в «Зубчатых колесах» или «Жизни идиота» физически, есть именно горе бессилия, неспособности выразить в слове то, что в конце жизни заслонило от него все остальное. «Неспособность» здесь не подразумевает недостаток таланта, потому что она тем горше, чем уникальнее талант. Это бессилие, неизбежно охватывающее гения, объяснимое прежде всего самозащитой Вселенной от его взора, - нижняя и самая скорбная точка его судьбы, хорошо читателем понимаемая вне языка. К Акутагаве оно шло тяжело и осознанно, развиваясь, как болезнь. В его переведенной на русский фразе «У меня нет совести, у меня есть только нервы» сохранилось то, что графически не существует в кириллице: ее общая подсознательная нота, под конец уже тождественная гибели, постепенно сгущается сверху вниз, как японские иероглифы, которыми она была записана, спускаются сверху вниз по бумаге.
Тем временем:
... За один час он на своих деревяшках никак не доберется--через гору, по лесу, особенно зимой, да еще в такой холод, в такую морозную ночь. Он, Полдурак, и сам не верил, что к двенадцати дойдет до Фединга, и все-таки ("Ведь вот я какой безмозглый!") решил, что надо попытаться, не стоит зря упускать такой удачный случай хорошо подзаработать; вот он и вышел из Трайха, как было условлено, ровно в одиннадцать вечера. Мельник сам его предупреждал, что он может замерзнуть, говорил, что страшнее такой смерти ничего быть не может ("И ведь чуть так и не вышло, как предсказывал мельник!"). И хотя теперь он, Полдурак, наверняка проиграл пари, но благодаря мне он уже насмерть не замерзнет. И тут еще ему такое счастье привалило, что спас его из такого жуткого положения, в котором, как он выразился, есть, конечно, и своя смешная сторона, как, впрочем, и во всем на свете,--спас его именно врач, представитель, как он подчеркнул, "благородной медицинской профессии, настоящий доктор". Я его поднял, отряхнул с него снег и увидал, что оба его протеза сломаны как раз посредине, именно там, где обычно ломаются протезы. Не раздумывая, я поднял его на плечи, потому что мне надо было торопиться к моему больному. Конечно, мне легче было бы нести его без этих деревяшек, но мы оба никак не могли отстегнуть примерзшие пряжки. Сломанные протезы примерзли к его культяпкам, и я подумал: наверно, ему ужасно больно, да еще от страха перед грозившей ему смертью он совсем обессилел. Но оттого, что такой инвалид привык переносить сильные боли (а к ним невольно привыкаешь, когда у тебя вместо собственных ног, из костей, из мяса, только деревяшки), может, потому он не плакал, не ныл, не вскрикивал, не стонал--вообще не жаловался,- наоборот, он был так счастлив, что я его спас, взял на закорки, скрестил у себя на животе его сломанные протезы, и, хотя мне казалось, что мой груз стал раза в три, в четыре, а то и в десять тяжелее, я все же старался как можно скорее выбраться из лесу и выйти к Федингу...
