Долго ли до беды? Ищи! - Этакую квартиру менять! - сказал Авдей, - и сарай, и ледничек особый... - Вот еще! зачем нам ледничек! Мы дома не стряпаем, впрок ничего не запасаем...
Меня занимают страсть и тоска, а память чувств - это вам не ракетная техника или там валовой национальный продукт. Итак, перед нами покойный Гарри Фонштейн и его покойная жена Сорелла...
Только в 1829 г. вышло полное издание "Илиады" размером подлинника. Перевод был горячо приветствуем нашими лучшими писателями, в особенности Пушкиным...
«Табак и дьявол», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Наши услуги: отдых в подмосковье для Вас. Круглый год санатории Московской области – это то, что требуется утомившемуся горожанину. Отдых в Подмосковье быстро восстановит силы после рабочей недели людям, ограниченным во времени. www.podmoskovie.net
Как это всегда бывает в случае с писателем, известным нам в переводе, наше отношение к Акутагаве с самого начала искажено, и встреча с подлинником доставила бы нам лишь одно неудовольствие. Здесь, конечно, не только проблема языка. Сама подмена автора, то есть переводчик, вставший между нами и художником, отбирает у нас долю нашего читательского вдохновения, поскольку в уравнении искусства обе части – создатель и потребитель – должны быть равноценны, - по крайней мере, в момент взаимодействия. Иначе говоря, это значит, что мысль, высказанная по-японски, упрощена (и извращена) до понимания ее по-русски. Столкновение литературы и географии, ввиду старшинства последней, происходит не в пользу литературы. Каков бы ни был перевод, в русском языке Акутагава неотвратимо терпит бедствие. Примечательно, что именно таким образом трагедия, пережитая японцем, переводится на язык русского сострадания.
Акутагава Рюноскэ обладал тем, что называется «несчастной судьбой». Так как его дар входил в совокупность под этим заглавием, а не возвышался над нею, говорить об отраженном в его сочинениях несчастии было бы шарлатанством. Меньшее не отражает большее. Но горе, ощутимое в «Зубчатых колесах» или «Жизни идиота» физически, есть именно горе бессилия, неспособности выразить в слове то, что в конце жизни заслонило от него все остальное. «Неспособность» здесь не подразумевает недостаток таланта, потому что она тем горше, чем уникальнее талант. Это бессилие, неизбежно охватывающее гения, объяснимое прежде всего самозащитой Вселенной от его взора, - нижняя и самая скорбная точка его судьбы, хорошо читателем понимаемая вне языка. К Акутагаве оно шло тяжело и осознанно, развиваясь, как болезнь. В его переведенной на русский фразе «У меня нет совести, у меня есть только нервы» сохранилось то, что графически не существует в кириллице: ее общая подсознательная нота, под конец уже тождественная гибели, постепенно сгущается сверху вниз, как японские иероглифы, которыми она была записана, спускаются сверху вниз по бумаге.
Тем временем:
... Время это прошло, и талант забыт, - и теперь той же самой толпе, которая от него с ума сходила, нимало нет нужды, не только существует ли он нынче, но и был ли когда-нибудь.305
При всем том, едва ли какая-нибудь эпоха какой-нибудь литературы представляет пример успеха сколько-нибудь подобного тому, каким увенчались в наши дни пресловутые "Les Mysteres de Paris". {"Парижские тайны". - Ред.} Мы не будем говорить о том, что этот роман, или, лучше сказать, эта европейская шехеразада, являвшаяся клочками в фельетоне ежедневной газеты, занимала публику Парижа, следовательно, и публику всего мира, где получаются французские газеты (а где же они не получаются?), - ни того, что по выходе этого романа отдельным изданием, он в короткое время был расхватан, прочитан, перечитан, зачитан, растрепан и затерт на всех концах земли, где только говорят на французском языке (а где не говорят на нем?), переведен на все европейские языки, возбудил множество толков, еще более нелитературных, нежели сколько литературных, и породил великое желание подражать ему, - ни того, что в Париже готовится новое великолепное издание его с картинками работы лучших рисовальщиков. Все это, в наше время, еще не мерка истинного, действительного успеха. В наше время объем гения, таланта, учености, красоты, добродетели, а следовательно и успеха, который в наш век считается выше гения, таланта, учености, красоты и добродетели, - этот объем легко измеряется одною мерою, которая условливает собою и заключает в себе все другие: это - ДЕНЬГИ. В наше время, тот не гений, не знание, не красота и не добродетель, кто не нажился и не разбогател. В прежние добродушные и невежественные времена гений оканчивал свое великое поприще или на костре, или в богадельне, если не в доме умалишенных; ученость умирала голодною смертью; добродетель имела одну участь с гением, а красота считалась опасным даром природы. Теперь не то: теперь все эти качества иногда трудно начинают свое поприще, зато хорошо оканчивают его: сухие, тоненькие, бледные смолоду, они, в лета опытной возмужалости, толстые, жирные, краснощекие, гордо и беспечно покоятся на мешках с золотом...
