Но сейчас Вы не можете ничего понять. Темнота не позволяет установить, хорош ли этот лес ("Э-эх!") или плох ("Э-эх!"). Но я-то знаю, что лес, где мы находимся, плох и что лес, куда мы сейчас войдем, хорош...
Вместе с тем все, написанное Тютчевым в это время, - не более чем ученические опыты. Тютчевский голос ..
Но попробуй найди такую бабенку. Тем же путем мы вернулись в комнату. Юпп осторожно положил нож на стол, постав..
Акутагава Рюноскэ родился в 1892-м – через сорок лет после того, как японский непотопляемый авианосец, тяжко скрипя такелажем, развернулся на Запад и начал медленно крейсировать вдоль его культурных берегов.
Японцы усваивали цивилизационный опыт Запада жадно, быстро и умело. У них было феноменальное чутьё на приживаемость новаций, особенно в экономике и промышленности. В сфере литературы действовали совсем другие законы.
Англия, Франция, Германия, Россия – четыре страны, к которым было приковано внимание молодых японских гуманитариев, вместе с Акутагавой обучавшихся в Токийском университете. Из России они брали прежде всего литературную традицию. Блестящее, почти экспертное знание русской культуры, языка и литературы молодыми людьми, едва ли не вчера вышедшими из лона собственной изолированной культуры, – поразительно. Так всегда бывает в период утоления культурной жажды.
Первая же его новелла "Ворота Расёмон" принесла ему мировую известность. Последний выразитель эпохи "усвоения", Акутагава оставался в пределах национальной тематики и географии, но его художественные решения невиданны – прежде японцы так не писали. Не умели, не могли, не имели права, просто боялись. Акутагава – мог. Его рассказ "Носовой платок" начинается вызывающе: "Профессор юридического факультета Токийского императорского университета Хасэгава Киндзо сидел на веранде в плетёном кресле и читал "Драматургию" Стриндберга".
В 1927 году ситуация в Японии резко переменилась. Начался разгул военщины, нетерпимости и имперской спеси. Акутагава не выдержал. Уединившись в загородном домике, он принял смертельную дозу снотворного.
Ему было всего тридцать пять.
Тем временем:
... На волнах катаются только малыши, но ты доходишь до крайности. Вместо того, чтобы прыгать возле рифа, лучше бы наловил побольше рыбы. Дэниел пристально посмотрел на старого друга и, немного помолчав, произнес: -- Майкл, да ты посмотри вокруг! Наш мир это стая дельфинов, которые ловят рыбу от зари до зари, день за днем. Только и делают, что охотятся. У них просто не остается времени исполнять свои мечты. Они живут, чтобы есть, а не едят, чтобы жить. Голос Дэниела дрогнул, и он заговорил о прошлом: -- Я вспоминаю прежнего, юного и сильного Майкла, который часами любовался волнами и мечтал, мысленно оседлав самый высокий и мощный вал. А сейчас я вижу перед собой трусливого дельфина, не думающего ни о чем, кроме рыбы, потому что он боится своих собственных мечтаний. Но что может быть важнее исполнения мечты, какой бы она ни была? Дэниел снова посмотрел на друга и закончил: -- Майкл, в жизни должна быть мечта, а страх не может стать ей помехой. Майкл смутился, ведь он понимал, что Дэниел прав. Однако мысль о жизни сотканной из мечтаний, была ему совершенно чужда. Он был уже не малыш, и мечты его давно сменились обязанностями. Разве не поэтому он тратил все время на рыбную ловлю? Кроме того, что подумают другие дельфины, если увидят, что он тоже катается на волнах? Времена, когда он прыгал в прибое, были для него неразрывно связаны с детством, которое ушло в прошлое. Порой он подумывал, не прокатиться ли разок, но охота затягивалась на целый день и отнимала все силы, так что Майкл постоянно находил уважительные причины отказаться от развлечения. Он взглянул на Дэниела и заговорил, надеясь, что голос его звучит достаточно убедительно: -- Дэниел, в один прекрасный день ты наконец-то повзрослеешь и начнешь смотреть на жизнь так же, как и остальные члены стаи. Поверь мне. С этими словами Майкл развернулся и исчез. Дэниел был очень расстоен...
