Но сейчас Вы не можете ничего понять. Темнота не позволяет установить, хорош ли этот лес ("Э-эх!") или плох ("Э-эх!"). Но я-то знаю, что лес, где мы находимся, плох и что лес, куда мы сейчас войдем, хорош...
Вместе с тем все, написанное Тютчевым в это время, - не более чем ученические опыты. Тютчевский голос ..
Но попробуй найди такую бабенку. Тем же путем мы вернулись в комнату. Юпп осторожно положил нож на стол, постав..
Акутагава Рюноскэ родился в 1892-м – через сорок лет после того, как японский непотопляемый авианосец, тяжко скрипя такелажем, развернулся на Запад и начал медленно крейсировать вдоль его культурных берегов.
Японцы усваивали цивилизационный опыт Запада жадно, быстро и умело. У них было феноменальное чутьё на приживаемость новаций, особенно в экономике и промышленности. В сфере литературы действовали совсем другие законы.
Англия, Франция, Германия, Россия – четыре страны, к которым было приковано внимание молодых японских гуманитариев, вместе с Акутагавой обучавшихся в Токийском университете. Из России они брали прежде всего литературную традицию. Блестящее, почти экспертное знание русской культуры, языка и литературы молодыми людьми, едва ли не вчера вышедшими из лона собственной изолированной культуры, – поразительно. Так всегда бывает в период утоления культурной жажды.
Первая же его новелла "Ворота Расёмон" принесла ему мировую известность. Последний выразитель эпохи "усвоения", Акутагава оставался в пределах национальной тематики и географии, но его художественные решения невиданны – прежде японцы так не писали. Не умели, не могли, не имели права, просто боялись. Акутагава – мог. Его рассказ "Носовой платок" начинается вызывающе: "Профессор юридического факультета Токийского императорского университета Хасэгава Киндзо сидел на веранде в плетёном кресле и читал "Драматургию" Стриндберга".
В 1927 году ситуация в Японии резко переменилась. Начался разгул военщины, нетерпимости и имперской спеси. Акутагава не выдержал. Уединившись в загородном домике, он принял смертельную дозу снотворного.
Ему было всего тридцать пять.
Тем временем:
... Я начал было опускать стекло, собираясь обругать мальчишку, но под осуждающими взглядами женщин, дружно устремленными на меня, смешался и отказался от своего намерения. Пожалуй, лучше оставить его в покое. Не хватает мне еще влипнуть в историю: разозлю женщин, и они взвалят на меня вину за ссадины, которые получил мальчишка. Они ведь не побоятся дать ложные показания. А обстоятельства мои сейчас таковы, что я должен быть чист как стеклышко. Нажал на акселератор. Нещадно чадя, машина медленно, с трудом двинулась вперед. И сразу же поворот. В зеркале уплывают в сторону женщины, участливо обступившие мальчишку, который не разбился в кровь, костей не поломал - в общем, остался цел и невредим, - и вместо них появляется белесое небо, похожее на погасший телевизионный экран. Неожиданно дорога становится ровной. Срезав вершину холма, забетонировали большую площадку - теперь тут конечная остановка автобуса. Неподалеку стоит скамейка, прикрытая от дождя навесом, телефонная будка, а рядом с кирпичным барьерчиком, ограждающим то, что летом превратится, возможно, в цветочную клумбу, даже фонтанчик для питья. Потом снова начинается крутой, хотя и короткий подъем. И тут же огромный плакат, небрежно выкрашенный в желтый цвет, наподобие дорожного знака: "Без особого разрешения въезд автомашин в жилой район воспрещен". Игнорируя это основательно сооруженное, с иероглифами, четко выписанными специально нанятым человеком, почти оскалившее клыки повеление, одним духом беру остаток подъема. И сразу же пейзаж резко меняется. Прямая белая дорога кажется бесконечной, продолжающейся в белесом небе. На глаз ширина ее метров десять. Оба тротуара отделены от дороги полосами увядшего газона, обнесенного невысокой оградой, и, видимо, потому, что увядание не одновременно, желтая трава перемежается зеленой, странно подчеркивается перспектива. И в самом деле, хотя справа и слева стоит всего по шесть домов - четырехэтажных, шесть квартир на каждом этаже, - создается иллюзия бесконечности...
